Jan. 25th, 2012

feirverk: (Default)
Я в детстве любила заглядывать в окна домов, рассматривать альбомы с чужими фотографиями и прислушиваться к разговору незнакомых людей. Мелькнувший в окне профиль я дорисую в портрет, из обрывка фразы сочиню монолог, и из выцветшей фотографии на меня взглянет живое лицо.
Я любила книжки с потерянным концом. Мне всегда хотелось «невероятных» событий, наверное, поэтому я очень много врала, у меня даже был такой период, когда я врала без всякого смысла, просто чтоб было интереснее. Например, я стою в луже, мать, увидев это из окна кричит: «Выйди сейчас же из воды».— Я спокойно спрашиваю: «Из какой?» — «Из той, в которой ты стоишь!» Я удивленно поднимаю брови: «Я стою на сухом месте».
Мама выбегала во двор, делала рукой такой жест, который заставлял меня вылететь из этого «сухого» места. Но я на нее не обижалась.
На смену бессмысленному вранью пришло вранье осмысленное. Я поняла, что можно вырезать кукол из картона мамиными маникюрными ножницами, рядом положив наши детские, и, заслышав мамины шаги, немедленно брать большие. Мама говорила: «Мне кажется, что ты берешь мои ножницы, они стали совсем тупые».— «В пустыне,— отвечала я,— людям кажется, что они видят вдали моря и речи—это мираж, но это пройдет»...
С возрастом, конечно, бессмысленное вранье прошло совсем, осмысленное — почти совсем, но фантазия росла вместе со мной и делала мою жизнь интересней.
В школе, в которой я училась, было дровяное отопление. Однажды во время большой перемены выяснилось, что большинство ребят не подготовилось к следующему уроку. Стали думать, кап быть; я предложила завалить дымоход кирпичами, которых было много во дворе школы, и открыть окна, а был холодный сентябрьский день; учитель войдет, скажет: «Ах, как холодно» и попросит затопить, дым повалит в класс, и все пойдет как по маслу! Мы так и сделали, и учитель сказал: «ах..», и дым повалил в класс, и мы весь урок весело бегали за истопником и уборщицей.
В школе у меня была задушевная подруга Верка, которая так же, как я, обожала «невероятные истории».
Как-то в старших классах готовился литературный вечер, посвященный молодому советскому поэту. Младшие классы на вечер не допускались, но накануне концерта заболели двое исполнителей, в требование к исполнителям было одно — звонкий голос. Звонче, чем у меня и задушевной подруги Верки, голоса не оказалось, так мы стали артистами. Нам дали выучить слова и объяснили, что на сцене нас поставят в шеренгу лицом к публике, и когда мой сосед справа толкнет меня в бок, я а рупор долина буду сказать «труд труби, труд труби, труд труби в трубу», а на слове «в трубу» я должна буду пихнуть задушевную подругу, и она скажет «бей барабан, бей барабан, бей барабан борьбу». Слова мы выучили насмерть, у меня весь дом говорил: «труд труби».
Наступил вечер, раскрылся занавес. Я стала рассматривать публику, и мне очень понравился огромный человек, который сидел как-то боком, выставив ноги в проход. Он был похож на Гулливера, я улыбнулась ему, он улыбнулся мне, и тут я получила сразу два толчка в бок; слова вылетали у меня из головы, будто их никогда и не было.
Ужасная пауза полезла на сцену, потом в зрительный зал, я в отчаянии взглянула на Гулливера и увидела, что он смотрит на меня, усиленно шевеля губами, как бы подсказывая мне слова. «Откуда он их знает?» — подумала я и, тут что-то уловив, все вспомнив, на всю школу закричала: «Пруд пруди, пруд пруди, пруд пруди а трубу». На словах «в трубу» я так толкнула задушевную подругу, что та отлетела в сторону и радостно прокричала: "Бей барабан, бей барабан, бей барабан борьбу».
Я взглянула на Гулливера, он хохотал, чуть не падая со стула. Занавес закрыли под смех и аплодисменты, и тут все на меня набросились, говоря, что я испортила вечер. Учитель литературы тряс меня за плечи, говоря; «Неужели ты не понимаешь, что ты сказала? Чтоб не огорчить его еще больше, я сказала: «Понимаю». Мне кажется, именно с этого вечера я окончательно решила стать актрисой.
Уже окончив школу, все с той же задушевной подругой Веркой решили мы поехать в воскресенье на дачу к знакомым, и у нас оказалось довольно много всяких покупок. Я предложила свернуть вещи в виде ребенка в детское одеяльце — тогда сядем в трамвай с передней площадки, в поезде — в детский вагон, и все пойдет как по маслу.
В трамвае мне действительно сразу уступили место и милые женщины, стоявшие и сидевшие рядом, стали мне советовать открыть личико ребенка, так пак было жарко и душно. Одна тетка даже попробовала отогнуть одеяло. «Оставьте меня в покое,— сказала я,— у моего ребенка скарлатина, ему неприятно глядеть на свет. Как меня высадили из вагона, не помню, задушенная подруга выпрыгнула на «оду, а из окон трамвая граждане с удивлением глядели, как из моего «заразного ребеночка» на землю сыпались всякие свертки.
Когда, окончив школу, я поступила в театр, задушевная подруга Верка сказала: «Наконец ты найдешь применение своей фантазии, актерам фантазия очень нужна». Но задушевная подруга Верка ошиблась, театр не воспользовался моей фантазией, и тогда я придумала писать рассказы. Теперь я еще жаднее заглядываю в окна домов, рассматриваю альбомы с чужими фотографиями, гляжу на все во все глаза и слушаю... И жить мне стало еще интереснее...
Мне кажется, что все мои рассказы правдивы и взяты из жизни. Но задушевная подруга Верка, прочтя мой рассказ, обязательно скажет: «Интересно, как было на самом деле?»
feirverk: (Default)
Наступила осень. Работа в колхозе прекратилась, и мне предложили должность почтальона. Я с радостью согласилась. Получив огромную брезентовую сумку для писем, я должна была ходить за восемь километров в село Реутинку за почтой, разносить ее по нашей деревне. Теперь я еще ближе узнала баранниковских женщин. Мне часто приходилось читать им письма с фронта, писать ответы. Я всегда вкладывала в конверт фронтовикам чистый лист бумаги. Очень удивляло баранниковских женщин, когда ответ приходил на этом листке.
•- Ой-ой, девка, да-к как ты вложишь лист, сразу они и отписывают ответ.
Напротив нас жила высокая сероглазая женщина, лет пятидесяти, Наталья Чекунова. Наталья никогда не просила ни писать, ни читать ей писем, она была грамотная, выписывала газету и журнал "Здоровье". Старший сын ее был на фронте и очень часто писал ей письма, а младший Володя учился в Камышлове. Когда я приносила ей письма, Володя всегда спрашивал меня: "Замерзла?" - и предлагал погреться. За материнские глаза его звали в деревне "сероглазым". При мне Володю взяли в лагеря, а потом на фронт. Потом прекратились письма от старшего сына, и мне пришлось отнести "ей похоронную.
Весь день я заставляла себя пойти к ней и не могла. И только вечером, когда у Натальи зажегся свет, я пошла.
Увидев меня на пороге, Наталья не встала навстречу, как обычно. Ее глаза глядели на меня вопросительно и со страхом. Я не могла сказать, что принесла письмо и, молча пройдя избу, положила конверт на стол. Уходя из избы, я услышала не то вздох, не то стон.
На другой день, возвращаясь с почты, я встретила баранниковских доярок и рассказала им про похоронную.
- Ну, да-к это для нее-то не новость, и Наталья небось не удивилась, она тоже знала. Гадалка есть на Урале, слепая Дарьюшка. Так она всем нам давно сказала, у кого живой будет, у кого калека, а кто в плен попадет.
К этому времени Художественный театр уже эвакуировался в Свердловск. Я написала в театр письмо с просьбой прислать мне вызов и получила от заведующего труппой временный отказ. Он писал, чтобы я набралась терпения, раз у меня есть и кров и работа) пока он всех не устроит с жильем. И хотя вопрос упирался в один месяц, я очень расстроилась. Прошла неделя. Вечером я зашла в одну избу, где за деревянным, чисто вымытым столом сидела старушка с черными дырами вместо глаз. Я сразу поняла, что это и есть слепая гадалка Дарьюшка. Вокруг нее тихо сидели женщины. Дарьюшка гадала на бобах. Из какого-то мешочка она высыпала на стол черные сухие бобы, ощупывая, определяла их расположение и тихим, низким голосом рассказывала и прошлое, и настоящее, и будущее.
Одна из женщин попросила погадать мне. Прежде чем раскинуть бобы, гадалка повернула ко мне свое лицо, как бы взглянув на меня. Мне сделалось не по себе. Затем ее старческие пальцы стали быстро бегать по столу, нащупывая бобы.
- На днях тебе радостная дорога будет... Бумага какая-то пришла желанная, хорошая... Дорога на колесах, и паровоз уж свистит, иди складывайся.
Слезы сами потекли у меня из глаз. Почувствовав их на своей руке, Дарьюшка улыбнулась.
- Я же хорошее говорю, что же ты плачешь? А муж твой на фронте, -продолжала она, - жив-здоровехонек, и сколько-то лет война не протянется, ни одной-то на нем царапинки не будет и вернется он жив-здоровехонек, да не к тебе... Какая-то фершалка уведет его...
Я рассмеялась.
- Вот и гадай городским, - вздохнула Дарьюшка, собирая бобы. - Хорошее скажешь - плачет, а плохое - вон как рассмеялась. Вспомнишь еще меня, старую.
На другой день было воскресенье. Я не ходила на почту.
- Лиза, -окликнула меня со двора хозяйка, - чегой-то начальник почты спрашивает, где почтальонка живет, выйди, девка, покажись.
Накинув платок, я вышла на крыльцо.
- Такая вы аккуратная у меня работница, - сказал мне начальник, - а вчера проштрафились.
- Как? - испугалась я.
- Дак как? Почту на Баранниково я вам стопочкой приготовил, вы ее взяли, а лично-то вам телеграмму я к чернильнице приставил, чтобы вы ее первым делом увидели, а вы ее не заметили, а телеграмма срочная, пришлось старику идти к вам. Получай, почтальонка, И он протянул мне телеграмму - это был вызов из театра. Через два дня мы навсегда покинули село Баранниково, переехав в Свердловск.
А месяц спустя, возвращаясь из театра с дневного спектакля услышала крик:
- Почтальонка)
Я не подумала, что это относится ко мне и продолжала идти. - Почтальонка! - опять услышала я и обернулась. На другом конце площади стояли баранниковские молочницы. Я перебежала к ним.
- Ой-ой; девка, стоим мы все гуртом, смотрим: то ли наша почтальонка бежит, то ли которая незнакомка. Тебя ведь без сумки .не узнать.
Я пошла их проводить до трамвая, выслушивая баранниковские новости.
- Лиза, а правду нам твоя хозяйка сказывала, что ты артисткой работаешь, -спросила самая молоденькая. - Да-к какая ты артистка-то, которые в длинных платьях поют или которые уж совсем голые по проводам ходят?
Потом я помогла им уложить .бидоны, и мы стали прощаться.
- Ну, Лиза, - сказала, беря мое лицо в руки, тетка Варя, - видим мы, что тебе хорошо, девка, ты уж и не в валенках ходишь, "а в которых-то башмачках, видать, ноги-то мерзнут! И шапчонка-то на тебе городская, не как почтальонкой в. платке ходила, и глаза маленькие... Но знай, девка, гак ли, сяк сложится твоя" жизнь, а в селе Баранникове тебя всегда примут и почтальонскую сумку для тебя - с любого сдерем
- Прошло несколько лет. Отгремела война. И МХАТ снова приехал на гастроли в Свердловск, Днем мы выступали на Уралмаше, а потом по цехам. По цехам нас водил пожилой инженер, которого в последнем цехе куда-то отозвали, и он передал свои полномочия конструктору. Невысокого роста, в сером костюме, красиво оттенявшем его начинающие седеть виски и серые, широко расставленные глаза. Мне показалось его лицо знакомым.
И, уже не слушая объяснений, я мучительно вспоминала, откуда я могу его знать. Чтобы лучше разглядеть его, я старалась встать так, чтобы он не видел меня, 'и заметила, что его серые глаза ищут меня. Значит, и он меня знает...
Цех был последний. И, так ничего не вспомнив, я села в ожидавший нас автобус к открытому окну. На небольшой площади перед заводом, где стоит чугунный танк, поставленный в честь окончания "войны, медленно прогуливается конструктор в сером костюме. Если его глаза поднимаются, то только на мое окно.
- Помогите мне вспомнить, откуда я вас знаю, - сказала я, подойдя к конструктору.
- Короткая же у вас память, - улыбнулся он. - И фронт не вспомнили, и Баранниково не вспомнили? А почтальонка Лиза? Я живу на Уралмаше, - говорит Володя. - У меня есть машина, давайте-ка, съездим к маме в Баранниково. Она там со старшим братом живет.
- Со старшим? - удивилась я.
- Со старшим, Лиза, военкоматы ошибались - не то что гадалки. Он партизанил, потом в плену был, ранен сильно был. : .' Но пора было уезжать. Актеры уже сидят в машине. Я сажусь у открытого окна, Володя не уходит. Актеры острят: - Объясните ей еще раз про плавку, ее всегда интересовала тяжелая индустрия.
. - Еще я вас что-то хочу спросить, - говорит Володя, когда водитель уже сел за руль, - да боюсь.
- А что для меня что-нибудь обидное?
- Нет, что вы! Вам гадалка все правильно нагадала? Все?. Все до капельки?.
- Все до капельки. А знаете, Володя, все-таки лучше, что гадалка ошиблась в случае с вашим братом, чем в моем. Ведь страшнее смерти ничего нет.
Page generated Sep. 23rd, 2017 09:56 pm
Powered by Dreamwidth Studios